В одно воскресное утро, когда даже петербургское небо, кажется, имело намерение быть добрым, Пантелеймон Кузьмич решил сделать себе яичницу. Мысль эта пришла ему в голову так внезапно и так величественно, что он минуты две стоял посреди комнаты в одном сюртуке, не зная, с какой ноги начать новую жизнь.
