На свинцовой глади северного плеса не остается следов: только тяжелая рябь, в которой размываются очертания бревенчатого скита, старые московские долги и лицо человека, цепляющегося за чужое весло. Где-то между обледенелыми перевалами Урала и бездонной карельской глухоманью затерялась граница между кровной местью и вечным судом. Но когда эхо случайного выстрела стихает, а бетон чужих грехов наконец схватывается намертво, беглецу открывается простая истина: из замкнутого круга невозможно выйти. К нему можно лишь привыкнуть.
